До казармы удалось добраться только на рассвете - всю ночь мы выслушивали уверения в дружбе и любви, жали чьито руки, раздавали автографы, позировали на фоне своих 'Кречетов' и пили, пили, пили. За мужество, дружбу, победу над Циклопами и… от страха и безысходности: за какието сутки привычная картина мира вывернулась наизнанку. Или раскололась, как упавшее на пластобетон стекло. Все те принципы, которые я считала незыблемыми, оказались миражом. А будущее, казавшееся мне сравнительно простым и понятным, вдруг словно заволокло туманом.

Состояние растерянности, вызванное исчезновением той точки опоры, на которой строилось мое восприятие Конфедерации, сказывалось и на окружающих. Не знаю, как Вик, а я общалась со своими 'спасителями' автоматически, не выходя из ступора - сознание упорно отказывалось представлять себя или ребят в суде, в тюрьме или после 'психокоррекции третьей степени'. И вместо этого подсовывало картинки из недавнего прошлого - Вик, спящий на берегу озера; Игорь, отбивающийся от хохочущей Линды; мое изображение в деловом костюме в зеркале торгового центра на Дабоге и многое другое. Странно, но с каждым новым образом, появляющимся перед глазами, ощущение обиды, испытанное в первые минуты после того, как я выбралась из крейсера законников, постепенно пропадало. И на его место приходила ненависть. К тем, кто играет в политические игры даже во время войны. К тем, кто видит смерть только по головизору.